Судьба

Документальный очерк

«Ах, война, война… Болеть нам ею – не переболеть, вспоминать ее – не перевспоминать»

В. Астафьев.

22 июня – День памяти и скорби. В этот день сердце невольно замедляет свой бег, а память бережно достаёт из самых сокровенных уголков истории о тех, кто любил, надеялся и верил, несмотря ни на что. Они выстояли – и они великий пример для нас!

Сегодня мы делимся с вами пронзительной историей, которая достойна внимания кинематографа. Она о нашей землячке – Фекле Матвеевне Афромеевой из хутора Алексиковского. Её потомки живут рядом с нами. Мы встречаем их на улицах, здороваемся, не задумываясь, сколько силы и стойкости хранится в их роду. За ними, как и за каждым из нас, – целая эпоха, полная боли, надежды и огромной любви.

Вы, наверное, смотрели советский фильм «Помни имя своё». Так вот история Феклы Афромеевой и ее сыновей Петра и Анатолия не менее, а, может, и более невероятная…  

Эту историю в 1980-х бережно записал наш земляк краевед В.Н. Бунин. Он побеседовал с Феклой Матвеевной, которой на тот момент было 76 лет, сумел услышать и сохранить её голос, её боль. Запись того разговора сейчас хранится в районном краеведческом музее как драгоценная реликвия, как живая память о времени, которое нельзя забывать.

Когда слушали эту запись, на глаза наворачивались слезы, сердце на разрыв в такие моменты. Хочется сквозь годы и расстояние обнять наших предков, переживших тот ад, и сказать им: «Мы помним. Мы гордимся. Мы благодарны». Мы испытываем трепет и невероятную боль за наш народ, который столько всего пережил – и не сломился.

И еще: если они смогли пережить, если слабая русская женщина смогла вынести эту боль войны на своих плечах, то мы тоже сможем, ведь мы – потомки победителей…

Обязательно прочтите эту статью – в этих строках живёт невыдуманная сила духа, которая напоминает нам о самом главном: о любви, которая сильнее войны, о надежде, которая не гаснет, о памяти, которая наш ангел-хранитель.

Выражаем огромную благодарность Таисии Петровне и Елене Петровне, внучкам Феклы Матвеевны. Они предоставили нам фотографии из домашнего архива и подробнее рассказали некоторые моменты семейной истории. Спасибо директору районного краеведческого музея Наталье Вениаминовне Кичигиной за то, что помогла восстановить события и за то, что так бережно и ответственно хранит истории судеб наших земляков.

Первый день войны

В один из воскресных июньских дней 41-го по Алексиковскому хутору разнеслась но­вость: приехал с семьей в отпуск командир Красной Армии Афромеев Павел Макарович.

У Белоусова Матвея Прокофьевича, его тестя, собрались родные и друзья. Полхутора пришло посмотреть на Павла и Феклу, разуз­нать у командира, как там, на границе, не грозит ли Германия войной?

Играла гармонь, кружились в танцах и плясках молодые и старые. Но когда выхо­дил в круг боевой, перепоясанный ремнями Павел с женой, все невольно расступались, с затаенным дыханием любовались ими, следи­ли, как ловко отбивают они чечетку.

До глубокой ночи над хутором не смолка­ли старинные казачьи и советские песни: «По Дону гуляет…», «Три танкиста», «Если завт­ра война».

А утром вестовой из сельсовета вручил старшему лейтенанту телеграмму: «Отзывае­тесь отпуска, срочно прибудьте часть». Дрогнуло у Павла Макаровича сердце: что-то на границе не ладно.

– И я с тобой, Паша, – взмолилась же­на.

– Нет, Феня, поеду один. Погости, потом приедешь.

– Паша, дорогой, не оставляй нас. Мне здесь не будет покоя.

– Да вы хоть внучат оставьте, – уговаривали родители.

Сборы недолги. На четвертые сутки они уже были в пограничном городке Ломжа (территория Польши), где Павел Макарович служил заместителем начальника пограничной заставы. Настороженной тишиной встретила их граница. Это было 18 июня.

Пограничники доносили, что по ту сторону вторую ночь не стихает гул моторов. Ползут страшные слухи: вот-вот начнется война.

Суббота. Фекла Матвеевна сама не своя: к горлу подкатывает комок. Почему, сама не поймет. Быть может, с Пашей что? Но нет, вот и он. Как всегда, веселый, неунывающий.

– Что с тобой, Феня? – заметил ее расстройство.

– Не знаю, Паша, слезы лезут, так и хочется реветь.

– Завтра выходной. Сходим в кино, потом в лес. Все пройдет.

Павел поужинал, лег на койку и сразу уснул. Жена долго не могла глаз сомкнуть. Только задремала – стук в окно: «Боевая тревога!».

Павел Макарович быстро оделся, схватил всегда готовый чемодан и убежал.

А в городе уже рвались снаряды, авиационные бомбы. Феня спокойно, без паники, как учили жен командиров поступать в таких случаях, одела детей, рассадила их вдоль глухой стены и стала ожидать распоряжения командования. От близких разрывов дрожит дом, лопаются стекла, сыплется штукатурка

В десять прибежал Павел:

– Феня, война! Быстрее детей в машину и на вокзал.

По пути они увидели ужасную картину: горящие разрушшенные дома, поваленные деревья и телефонные столбы с оборванными проводами, мечущихся лошадей, бегущих в панике людей.

На вокзале столпотворение: шум, плач, крики. Афромеев посадил, – нет, не то слово, – едва воткнул свою семью в товарный вагон. На всю жизнь в памяти Феклы Матвеевны сохранился его последний наказ: «Береги в дороге детей. Если будут бомбить, клади их на пол и сама на них ложись. Петя, помогай маме, жалей. А ты, мой маленький Толик, расти быстрее. Расцеловал всех, и они расстались. Расстались навсегда…

Потеря детей

Паровоз дал длинный гудок, вагоны дернулись, эшелон тронулся, удаляясь от нарастающего гула боя. Но гитлеровские стервятники несколько раз в пути обстреливали их состав из пулеметов. В переполненных вагонах на узлах и чемонданах в основном женщины, дети. Многие даже самого необходимого не успели взять с собой. Но думали они не об этом, а о страшной беде, обрушившейся на них,  на страну. Как там на границе? Скоро ли Красная Армия разобьет врага? Никто не мог и мысли допустить, что война затянется на долгие четыре года. Фекла Матвеевна, прижимая к себе детей, терзала себя мыслью: почему не осталась в Алексиково?

Рядом с ней в вагоне недалеко от двери оказались ее землячки из Куликовского хутора (она в части работала вольнонаемной) и жена начальника пограничной заставы с ребенком. Договорились не расставаться в до­роге, помогать друг другу.

Эшелон прибыл на ж. д. станцию Волковыск. Громкоговоритель, установленный на вокзальной площади, сообщал о тяжелых боях, которые ведут Советские войска с немец­кими захватчиками. Вдруг оборвалось, в реп­родукторе шорох, щелчки и голос: «Внима­ние! Внимание! Воздушная тревога!».

Завыла сирена, надрывно загудели паровозы. В вагоне всполошились, заплакали дети. Заплакал и Толя. Чтобы успокоить, Фекла Матвеевна решила дать им конфет, но чемо­дан стоял далеко в углу. Пока добралась до него между плотно сидящими людьми, начали рваться бомбы. Все кинулись из вагона. В дверях создалась пробка.

– Из вагона выскочила последней, – вспоминает Фекла Матвеевна, – а тут дым, огонь, бомбы рвутся, самолеты с черными крестами над головой ревут. Осмотрела кру­гом – детей нет. Куда только страх девал­ся. Кинулась туда, сюда – нет: всюду убитые, стонут раненые. Может среди них? То­же нет. Бегаю не своя, кричу: «Петя! Толя!» А на станции творится что-то невообразимое. Душераздирающие крики, детей и женщин до сих пор стоят в ушах. Рядом оглушительный взрыв – и все погасло…

Вытолкнутые из вагона людской массой Петя и Толя оказались на перроне. Петя схватил своего братишку и побежал прочь от вокзала за толпой женщин, надеясь найти среди них мать. Несмотря на то что Пете самому на тот момент было 11 лет, он осознавал всю ответственность, которая легла на его детские плечики. Он ни на минуту не выпускал из своей руки ручонку брата.         

Немецкие самолеты, отбомбившись, раз за разом разворачивались над станцией, без конца строчили из пулеметов, хотя летчики прекрасно видели кого убивали: женщин и детей.

Обессиленный Петя в страхе упал под забор, прижимая плачущего Толю.

– Мама! Мама! – не переставая, звал он охрипшим от крика голосом.

Самолеты улетели, наступила тишина. Женщины, что оказались радом, по-матерински отнеслись к детям. Пытались утешить, посо­ветовали Пете оставить братишку с ними, а самому сбегать на вокзал, поискать маму.

– Толя, не плачь. Я пойду за мамой, ос­танься с тетей.

Но трехлетний Толя вцепился ручонками в него, ни за что не хотел оставаться и еще пуще ре­вел. Сколько ни уговаривали, бесполезно. Так и пошли они, взявшись за ручки, разыскивать свою маму. Заглядывали в разрушенный вокзал, в разбитые и догоравшие вагоны. Молча осматривали еще не убранные трупы, ходили, как окаменевшие. Но когда приблизились к лежавшей рядом с вагоном окровавленной мертвой женщине, и узнали в ней те­тю – жену начальника пограничной заставы, мальчишки разрыдались. Пете представи­лось, что вот так же где-то лежит их мама. Он схватил Толю и поволок его от этого ужасного места.

«Нет ли здесь пришлых детей?»

Контуженую, раненую в голову и ногу Феклу Матвеевну подобрали добрые люди, оказали ей первую медицинскую помощь. Она очнулась в подвале. Рядом кто-то сто­нал. Пыталась встать, но снова потеряла соз­нание. Страстное стремление матери найти детей ускорило ее выздоровление.

Сердце разрывалось от горя, ночи не спала Фекла Матвеевна: ее мучили кошмарные сны. Нет, не могла она отлеживаться здесь в ожидании, когда дети появятся сами. Она долж­на их найти. И еще не окрепшая, пошла по земле белорусской, где уже свирепствовали гитлеровцы.

В населенных пунктах немцы делали облавы, задерживали _v «подозрительных» лиц, выискивали и расстреливали евреев и коммунистов.

Бродит Фекла Матвеевна от дома к дому, от хутора к хутору с одним вопросом; нет ли тут пришлых детей? Одни ответят «не слыша ли», другие скажут, что там-то прибились какие-то сироты. И спешит Фекла Матвеевна по указанному адресу, в надежде встретить своих. А по дороге обязательно ее остановит полицай или немецкий патруль.

Задержат, допросят и отпустят.

– Но однажды, – вспоминает Фекла Матвеевна, – долго шла лесом. Раненая нога распухла, сама устала. Подхожу к деревне. Слышу: там идет бой, строчат из пулеметов. Куда деваться? Ни одной души. Подхожу к крайнему даму. Собака забрехала. Открыла сарай, а там корова. Я так обрадовалась. Люди, значит, есть. Поворачиваю деревянные вертушки, открывается дверь в хату. Воз­ле печи на полу лежат мужчина и женщина с ребенком. Говорят: «Ложись сюда быстрее, убьют». Только я упала рядом с ними, окон­ное стекло разлетелось от автоматной очереди вдребезги. Потом бой стих. Заходят в ха­ту два немца и полицай. «Хенде-хох!» – скомандовали мне. Я подняла руки. Они ощупали меня.. Посмотрели, что в моей сумке. А что там может быть? Картошка, кусо­чек хлеба да соль в тряпочке – добрые люди надавали. «Выходи!» Во дворе еще две женщины арестованные стоят.

И погнали нас. Думаю, куда гонят? Наверное, на расстрел. Вскоре мы очутились за колючей проволокой. Народу – не счесть. Тут и старики, и женщины, и дети. Кругом стон, крики. Одна раненая женщина, вся в крови, кормит грудью ребенка. В груди не молоко, а кровь. Немцы, которые охраняют нас, привезли обед. Дети тянут ручонки через проволоку, кричат, просят: «Дядя, дай! Дай, дядя!» А те аппетитно жуют и посмеиваются. Думаю, моих-то тут мальчиков  нет! Иду и шумлю; «Петя, Толя!» Дети на мой крик поворачивают головки – нет, не мои. Смотришь на них – сердце разрывается.

Фекла Матвеевна так и не узнала, почему немцы на второй день сняли охрану лагеря. Она слышала о массовых расстрелах мирного населения, уничтожении целых деревень, об отправке людей в Германию, а тут всех распустили.

Снова Фекла Матвеевна, теперь уже с двумя попутчицами – еврейками, тоже потерявшими своих детей, идут по деревням. Они оказались хорошими людьми. Горе соединило их, сдружились, привыкли друг к другу. Но путь их был недолог. Один из встретившихся гитлеровцев заорал:

– Иуды!

Оттолкнул Феклу Матвеевну от женщин и тут же разрядил в них автомат. Фекла Матвеевна была потрясена, едва держалась на ногах. Немец, что стоял в сторонке, очевидно офицер, подошел к ней, толкнул в плечо, на ломаном оказал:

– Матка, война. Не бойся смерти. Ком, ком (по-русски «иди»), – показал на доро­гу.

Под хохот фашистов она, вобрав голову, медленно пошла от них, с каждым шагом ожидая в спину выстрел из автомата. В эти ми­нуты, показавшиеся ей вечностью, она мыс­ленно попрощалась с жизнью, родными. Жа­лела только, что перед смертью ничего не знает о своих детях. Но судьба вновь сберегла ее. Сберегла для того, чтобы вот так, под постоянным страхом, не имея ничего для существования, униженной, полуголодной и полураздетой, в течение двух лет бродить по белорусской земле в поисках детей. Она побывала в сотнях деревень Могилевской и Гомелевской областей. 

Скитания братьев

Красная Армия с тяжелыми боями отхо­дит, многие жители покидают родные места, эвакуируются в глубь страны.. Железная до­рога забита эшелонами, по проселочным до­рогам бредут с мешками за плечами женщины, старики, дети. Бредет вместе с ними и одиннадцатилетний Петя с маленьким братишкой на плечах.

Нещадно жжет солнце, накалилась земля. Усталость валит с ног, мучает жажда, пере­сыхает во рту. Петя терпит, а Толик хны­чет: «пить, пить».

Остановятся, попьют, поедят, кто что по­даст, отдохнут и опять в дорогу. К концу дня толпа беженцев вошла в деревню Ружанского района Брестской области.

Жители расспрашивают: откуда, куда идут. Приглашают на ночлег. Мальчишек взяла к себе пожилая женщина.

Петя вновь подробно рассказал, откуда они, как их бомбили, как потеряли маму, что идут домой в Сталинградскую область. По­том он повторил рассказ и ее мужу. Стари­ки оказались добрыми, приветливыми людь­ми. У них не было своих детей, поэтому с особым вниманием и озабоченностью от­неслись они к ребятам, особенно к маленькому Толе. Хозяину Гоздик Михаилу Андреевичу – 50 лет, жене Анне Иосифовне – чуть меньше, она – полька, он –  белорус.

Петя и Толя впервые за последние месяцы скитаний хо­рошо выспались, наелись досыта.

– Поживите у нас, отдохнете, потом пой­дете, – предложила им Анна Иосифовна.

Детям и так не хотелось покидать госте­приимный дом. К тому же в тот же день немцы заняли деревню. Ребята живут неделю, вторую, три месяца. Начали привыкать к хозяевам, и те привязались к ним. Наступи­ли холода. Толик простыл, заболел, подня­лась температура. Хозяйка сутками не отхо­дила от его постели.

– Милый ты мой Антоша (так называли Толю), сыночек, – ласкала она его. Он тянулся к ней. Стал забы­вать ужасы бомбежки. Петя же тосковал по матери, по дому. Его не покидала мысль, уехать к дедушке и бабушке в Алексиково. Несмотря на свой юный возраст, мальчик осознавал, что не здесь его дом и что его мама, если жива, места себе не находит.

– Толя, пойдем домой, к маме, – всё чаще приставал он к братишке.

– Он останется у нас. Останешься, Антоша? – за него отвечала Анна Иосифовна.

– Оставайся и ты, Петя, – уговаривал Михаил Андреевич.

Петя не соглашался.

– Тогда оставь братишку, он маленький. Да и ты еще дите, куда тебе с ним. Война кончится, приедешь за ним, – говорили ему и Петя засобирался в дальнюю дорогу. Доб­рые хозяева в его сумку положили сала, хлеба, нитки, иголку. Михаил Андреевич от­дал ему свой пиджак, шапку.

– А вот тут, в пиджаке, наш адрес, не забудь, – сказали ему на прощание.

Забегая вперед, скажу, что на оккупированной немцами территории Пете не удалось да­леко уйти. Горя хлебнул он через край. Батрачил у попа, зажиточных крестьян. Пас скот, вязал банные веники. Зарабатывал на кусок хлеба везде, где мог. И упорно шел вперед, домой, к маме.

Жизнь Толи в приемной семье

Шло время. Толя рос в новой семье. Дома и на улице разговаривали в основном по-белорусски и по-польски. Деревня, куда забросила Толю судьба и где он провел свое детство, находилась в Западной Белоруссии. Колхозы там еще не создавались. Крестьяне вели единоличное хозяйство. Толю усыновили. Теперь он стал Гоздик Антон Михайлович. Год рождения даже изменили, сделали 1941, а не 1938. Приобрел других родителей, а своих к тому времени он совершенно забыл.

Толю не баловали, с малых лет приучали к крестьянскому труду. По хозяйству он помогал родителям во всем, что было в его си­лах. Летом с отцом пасли скот, зимой разда­вали корм, поили, чистили в хлевах навоз. Заготавливали на зиму дрова. Отец колет, а он перетаскивает в сарай. С матерью пололи огород, помогал ей мыть посуду, чистить картошку.

Тяжело было при немцах. Часто появлялись гитлеровцы с полицаями, забирали скот, птицу, продукты.                 

Однажды к ним пришел немец с автома­том на шее (тогда Толе было шесть лет) и требует у матери яйца, сало. «Нету», – говорит ему Анна Иосифовна. Немец как зао­рет на нее! Толя схватил рогач, чем чугун­ки в печь ставят, и хотел пырнуть его в живот. Но мать успела выбить из рук. Немец так разозлился, что готов был пристрелить пар­нишку, но мать как-то смогла уговорить бандита, и все обошлось.

Гоздики проклинали немцев, с нетерпением ожидали прихода Красной Армии. Но в то же время боялись потерять Толю. Они все твердили ему:

– Вот придут русские и увезут тебя (они имели в виду его мать и брата).

Поэтому у Толи невольно росла непри­язнь к русским.

Встреча с Петей

В 1943 году началось освобождение Белоруссии. В ноябре пришли наши войска в Го­мель, где находилась Фекла Матвеевна. Она оказалась на распутье: уезжать к родителям или оставаться здесь, продолжать поиск де­тей. Материнское сердце подсказывало: они где-то здесь. И осталась. Устроилась в военный госпиталь помощником повара. Сообщи­ла родителям о себе, о постигшем ее горе. Работает и ждет из дома весточку. И вот долгожданное письмо от отца. Матвей Про­кофьевич сообщает, что они живы и здоровы, работает он заведующим МТФ в колхозе «Ударник», и что Петя прислал на райвоен­комат из Белоруссии письмо и свой адрес. В конверте это письмо, где Петя сообщал, что потерял маму и Толика.

Со слезами на глазах Фекла Матвеевна побежала к начальнику госпиталя:

– Мария Николаевна, Петя, сын, нашелся, вот письмо.

Прочитав его, Мария Николаевна посмот­рела на карту и говорит:

– Ваш сын, дорогая, недалеко от Гомеля. Бери машину с сопровождающим красноармейцем и поезжай за ним.

В небольшой деревне их машина нагнала парня на самодельных лыжах. Фекла Матвеевна подумала: «Не Петя ли? Похож, только ростом повыше».

– Он! Он! Останови! – крикнула она шоферу. На ходу вывалилась из кабины и с криком: «Петя!» бросилась к нему. Петя ог­лянулся, узнав маму, обнял ее и тихо произ­нес:

– Мама, мамочка. Ты живая, я думал, те­бя… – не досказав, Петя расплакался.

Всю дорогу в Гомель Петя рассказывал матери, как они с братишкой искали ее, как потом на плечах он нес Толю, как расстались с ним в какой-то деревне. У кого и где он оставил Толю, мальчик не помнил.

Начальник госпиталя Мария Николаевна распорядилась зачислить Петю на довольст­вие, ему сшили солдатское обмундирование. В госпитале Петя выполнял роль рассыльного, помогал по хозяйству.

Попытка вернуть Толю

Адрес Толи обнаружили случайно. Фекла Матвеевна, перелицовывая Петин пиджак, нашла в его борту аккуратно свернутую, но уже потертую бумажку.

– Мама, да это же Толин адрес! – Петя от радости чуть до потолка не подпрыгнул. – Дядя Миша, у кого мы жили, написал ад­рес и запихал в пиджак, чтобы я не потерял.

Так случайно в руках исстрадавшейся матери появился Толин адрес. Судьба сопутствовала ей обрести и второго сына.

Местность, где находился Толя, еще почти год была под немцами. Афромеевы с нетерпением ожидали ее освобождения. Этот день настал. После долгой и трудной дороги (ехали с воинскими эшелонами, на попутных машинах, шли пешком) Фекла Матвеевна и Петя прибыли в деревню, где более трех лет жил их Толя. Чем ближе встреча, тем больше волнение матери. Заметив это, Петя заботливо сказал;

– Мама, тебе дали лекарство, выпей. Я боюсь: ты умрешь, оставишь нас обоих.

Подходят к переулку, им навстречу подвода. В арбе мужчина и мальчик. Мужчина правит, мальчик помахивает босыми ножками.

– Это тот самый хозяин, – шепчет Петя, – у кого я оставил Толю.

Он сказал, а Фекла Матвеевна не может сдвинуться с места. Подвода подъезжает ближе. Петя опять:

– Мама, вот и Толя наш.

Фекла Матвеевна смотрит на мальчика и не узнает. В ее памяти он маленький, опрятный, чистый, а этот взросленький, загорелый, одетый в самотканную рубаху и штаны. Может, не он? Но пальчик, второй пальчик ле­вой ножки… Такой неповтортмый крючочек только у ее, родного! Она хотела закричать, броситься к нему – и не смогла, окаменела.

– Дядя Миша, это я, Петя, с мамой при­ехали!

Мужчина хмуро глянул на них и остановил лошадь. Мать кинулась к Толе. Но он юркнул с арбы и побежал. Фекла Матвеевна зовет:

– Сыночек, сыночек, Толя!

 Мать зовет, а Толя убегает дальше.

***

– Бегу, навстречу мне – соседки, – вспоминал Анатолий Павлович уже будучи взрослым, – спрашива­ют: «Антон, куда так спешишь?». Я им на ходу отвечаю, что русские приехали меня за­бирать.

Толя спрятался в стогу соломы. Петр ра­зыскал его, но он вырвался и удрал от него в лес. Весь день скрывался в лесу. Вечером украдкой подошел к дому. Отец заметил и притащил Толю в хату. Фекла Матвеевна плачет:

– Сыночек, зачем же ты убегаешь от ме­ня, я твоя мама, – сует ему сахар – гости­нец, он вырывает и показывает на Анну Ио­сифовну:

– Вот моя мама.

Что только ни делали Фекла Матвеевна с Петей, Толя так и не подошел к ним.            

Михаил Андреевич и Анна Иосифовна стали на колени перед иконой:

– Господи,‘ спаси ты нас от несчастия. Оставь ты Антона на радость нам.

Потом со слезами начали упрашивать Фек­лу Матвеевну:

– Куда же вы его возьмете, война еще не кончилась. Будет он с вами мучиться. У вас ни кола ни двора. Да и он вас позабыл.

Это резануло по сердцу матери: родной сын забыл, не признает. Даже не позволил по-ма­терински обнять, прижать к груди, поцело­вать – все убегал, скрывался от нее.

Пригласили председателя сельсовета. Не смог и он повлиять на Толю.

– Ничего, наверное, не получится, – говорит председатель, – не будем же его вя­зать, сажать в мешок и везти. Сбежит от вас в дороге и погибнет где-нибудь, а тут ему неплохо. Повзрослеет, сам к вам приедет.

Петя поддержал председателя:

– Мама, давай оставим Толю, потом я за ним приеду.

Можно было понять состояние матери: найти сына и так, почти трагически, расстаться… Это потрясение свалило Феклу Матвеевну. Она не смогла уже работать в госпитале. В 1945 году вместе с Петром возвратились в Алексиково.

Одиночество

Феклу Матвеевну одолевала тоска по Толе. Редко проходил день, чтобы она его не вспомнила, не поплакала. Писала и на имя Гоз­дик, и на имя Толи письма. Писала и в сельский Совет. Просила, умоляла их утешить материнское сердце хоть одной строчкой, од­ним словом сообщить, жив ли Толя. Ждала ответа, но так и не дождалась. Они молчали. Не раз собиралась поехать за Толей, но здо­ровье и нужда не позволяли осуществить эту поездку. Петю одного посылать не решалась – еще молод, а когда подрос, ушел в армию.                                    

Толя продолжал жить у своих новых роди­телей. Те вели единоличное хозяйство, работали день и ночь. Занятия в школе были только в зимнее время. Весной и осенью, когда велись сельскохозяйственные работы, школа закрывалась. После смерти Михаила Андре­евича Гоздик в 1951 году на плечи 13-летнего Толи легла вся мужская работа.

Живший в одном с ними доме брат Михаила Андреевича мечтал завладеть хозяйством брата. Делал все, чтобы навредить им, тащил к себе с их двора все, что можно унести. Часто устраивал скандалы, унижал их, ждал, когда умрет Анна Иосифовна.

Ровно через год после смерти отца в тот же месяц и в тот же день при загадочных об­стоятельствах отравлилась угарным газом мать. Прибежав из школы, Толя запряг ло­шадь, отвез ее за 25 километров в районную больницу.

На следующий день ему передали, что мать надо забирать. Он обрадовался, но когда подъехал к больнице, на сани положили мертвую мать.

Толе не верилось, что она неживая. Он накрывал ее одеяльцем, дорогой что-то ей рассказывал, спрашивал, но она молчала. И тут Толя почувствовал одиночество. Привез до­мой, попытался один затащить мать в хату, но не смог. Родственники отца даже не вышли встретить. Помогла тетя Клава Королева (она, эвакуированная из г. Горловки Донецкой об­ласти, жила рядом с Гоздик у Евгении Цуприй). Потом тетя Клава ушла домой, Толя в ночь остался один с покойницей. Один с горем и несчастьем. Утром собрались какие-то родственники. Когда хоронили, мно­гое со двора растащили. Они считали, хозяев нет, а мальчишке ничего не надо. Но трудом добытое Толя как мог защищал. Даже за топор хватался.

Наступила ночь. Все разошлись. Толя задал корм скотине, напоил. Зажег керосиновую лампу и ощутил страшную тишину. Подошел к висевшим на стене портретам отца и мате­ри. Долго стоял, вспоминал все доброе, что они ему сделали. Раздумывал, как теперь од­ному жить.

За спиной что-то скрипнуло, он оглянулся – в распахнутой двери стоял брат отца. На воротнике и шапке таял снег. Жгучий взгляд был устремлен на Толю. В хате было тепло, но Толю от этого взгляда охватил озноб. Зачем он пришел? После смерти отца он ни разу не был в их хате и даже не вышел проститься с матерью, когда хоронили, а те­перь вот пришел.

– Антон, теперь все хозяйство брата будет мое, а ты пока живи у меня. Ты еще мал, по­губишь все. Кто будет ходить за скотом, до­ить корову?

– К тебе не пойду. Жить буду один, с хо­зяйством управлюсь, – отрезал Толя.

Но управляться было нелегко. Во дворе были лошадь, жеребенок, корова, телок, ку­ры. Имелся небольшой клочок земли. Со всем этим он управлялся сам. Пахал землю, бороновал, собирал урожай. Хлеб косил сер­пом, вязал снопы и перевозил их к дому в сарай, а зимой молотил, веял зерно. Сам до­ил корову и ходил в школу. И это в 13-летнем возрасте!

Так Толя жил полтора года. За это время прибавились еще какие-то родственники, часто приходили к Толе с целью чем-нибудь поживиться. Уходя, тайком возьмут то одно, то другое. Воровали все: хлеб, корм, хозяйство понемногу таяло. Предлагали даже жениться, чтобы завладеть его хозяйством. Но тетя Клава заступилась. Пригласила к не­му депутата сельсовета, описали имущество и следили, чтобы оно сохранилось.

Тяжело было Толе одному. Тетя Клава и тетя Женя очень добрые душой, приютили его, приняли как сына. Часто навещали, об­стирывали, наводили порядок в хате, помогали по хозяйству, присматривали за мальчиком.

Толя более регулярно стал посещать школу. В конце 1953 года на его имя пришли два письма: одно от родной матери, второе от Пети. Тетя Клава прочитала их (Толя плохо читал по-русски) и раскрыла тайну, т.е. рас­сказала, как он оказался здесь, что Гоздик не родители, что приезжали тогда за ним его родная мать и брат. Толя настороженно слушал и не верил. Он знал только одну мать и одного отца, которых похоронил, ко­торых так ему не хватает теперь. В разговор вмешалась тетя Женя Цуприк:               

–Тебе много писем было, но Гоздиковы их не показывали.

Толя полез в сундук и обнаружил связку писем, пронизанных материнской любовью к сыну. Он стал задумываться. Почему от не­го их скрывали? Может, действительно тогда приезжала мать?

Шло время. Чувство одиночества, непонят­ная тоска и тревога не покидали его. Он все чаще ичаще ловил себя на мысли: тетя Клава и тетя Женя правы: где-то моя мама, мои родные там, в России.

Возвращение сына

…От Павла Макаровича всю войну не было никаких вестей. И вот страшное из военко­мата:

«Ваш муж, старший лейтенант Афромеев Павел Макарович, 1908 года рождения, за­щищая Родину, в бою с немецкими захватчи­ками пал смертью храбрых. Похоронен в деревне Тригорки Калининской области».

Фекла Матвеевна до этого жила надеждой: может, жив Паша. Бывает такое: нет известий – и вдруг объявляется. Теперь ясно: погиб и оставил ее вдовой. Страшные слова на всю жизнь врезались в ее сердце: «погиб» и «вдова». А тут еще от сына ничего нет. Опять горькие вдовьи слезы, бессонные ночи.

После долгих раздумий Толя написал, как мог, в Алексиково письмо: приезжайте, забе­рите меня. Мать засобиралась. Хотела ехать опять с Петей. Он только что демобилизовался из Армии. Засобиралась. Но за душой и копейки не было. Побежала к родителям Они тоже мало чем могли помочь. Едва на один билет денег наскребли. Отправила одного Пе­тю. В марте 1954 года братья встретились. Толя вспомнил, что Петя с матерью тогда приезжал тоже в военной форме. Продали братья дом, скот, лошадь сдали в колхоз, корову от­дали тете Жене. И уехали.

Одет Толя был плохо: штаны из дерюги, рубашка холщовая, в латках. Обувь – лапти. Толя еще не осознал полностью, что Петя действительно его родной брат. Поэтому относился к нему с недоверием. Деньги от него пря­тал подальше – боялся обкрадет, обманет. В Барановичах решили Толе купить одежду. Не появляться же к матери в таком виде. Петя выбрал покупку и говорит Толе:

– Давай деньги, я оплачу.

– А ты не ограбишь меня?

И не дал, сам рассчитался с продавцом. Купили байковый спортивный костюм, брюки, рубашку, ботинки. Одел на себя все новое, не нарадуется, а вот ботинки не понравились, ноги в них, как в колодке, грубые, идти тяжело. Другое дело лапти –легкие, ногам просторно, мягко. В Алексиково их встречали родные и близкие. Выходят из вагона, Петя показывает:

– Вон твоя мама.

Откуда он ее знает, какая она и где, его мама? Народу было много. Кидаются к нему, обнимают, целуют. Толя не умел ни обниматься, ни целоваться. От брата никуда не отходит, держит его, чтобы никуда не убежал. Потом Петя подвел его к маме, родной своей маме. Обнялись, поцеловались. Фекла Матвеевна заплакала от радости.

Со станции подъехали к небольшому, вросшему в землю, домику в хуторе Алексиковском. Думает Толя, как бедно живет мама. А когда зашел в дом, то увидел такой уют и порядок, такую красоту! У него даже слезы пробились.

– О, какие богатые! Как тут у вас здорово!

На самом деле никакого бо­гатства не было. Висели на окнах обыкновенные простые занавески, на подушках белые наволочки, до желтизны вымытые деревянные полы, побеленная русская печь. Все просто, светло.

Не менее был удивлен, ког­да его положили в белоснеж­ную постель. Чтобы не испач­кать, он убрал простыню, снял наволочку с подушки и лег на матрац, не раздеваясь.

«Мама, я верю, что твой»

Из воспоминаний Феклы Матвеевны: …Из вагона выхо­дит Петя, за ним почти такой же ростом парень. Я сразу узнала: сын Толя. Все у меня затрусилось. К нему кинулись мои родители. Я оробела, боюсь к нему подходить – а вдруг, как тогда, не признает, убежит? Потом они с Петей подошли. Толя прильнул ко мне, я обняла, расцеловала, заплакала. Дома на второй день он говорит: «Мама, почему у вас хата та­кая плохая, что, нет денег что ли у вас, чтоб хорошую по­строить?» «Да, сынок, мы бедные». «На, я привез тебе деньги». На следующий год мы построили на эти деньги не­большой домик. (В этом доме Анатолий Павлович прожил всю жизнь. До сих пор стоит он в хуторе Алексиковском).

Толя трудно привыкал к нашим порядкам. Со скандалом заставляли купаться, осо­бенно мыть голову. Зачем, го­ворил он, мыть, я же летом в озере мыл, купался.

(А еще Толя долго не мог назвать Феклу Матвеевну мамой. Произошло это спонтанно. Фекла случайно порезала палец, пошла кровь. В этот момент рядом находился Толик. Мальчик не смог сдержать эмоции и воскликнул: «Ой, мам». Это было впервые, когда он обратился к ней так обратился).  

Вскоре Толя пошел в 6 класс Новониколаевской сред­ней школы № 2. Фекла Мат­веевна работала там техничкой. Сколько было разговоров в хуторе и в школе о судьбе Афромеевых!

Как-то, придя из школы, Толя стал перед зеркалом и говорит:

– Мама, теперь я верю, что я твой. В школе все говорят – я на тебя похож. Вот посмотри в зеркало – точно похож.

С этого времени он с каж­дым днем становился все бли­же к матери, брату, делался более открытым, откровенным.

В 1958 году Толя успешно закончил десять классов.

– У меня сохранилась фо­тография, – вспоминает Зоя Митрофановна Позднышева, – на сцене Толя Афромеев.

История ее такова. Толя попал в нашу школу нелюди­мым, застенчивым. Мы старались, чтобы он быстрее сошелся с одноклассниками, лучше овладел родным языком. Постепенно он оттаивал, на его лице чаще стала появляться улыбка, исчезла растерянность. Выяснилось, что у него очень хороший голос. Вовлекли в худо­жественную самодеятельность. Ребята дружно ему аплодировали, особенно когда он исполнял песню «Вернулся я на Ро­дину». Исполнял душевно, но с мягким белорусским акцен­том. Вот тогда мы его и сфо­тографировали.

Из воспоминаний Анатолия Павловича: Педагогический коллектив школы с особой забо­той и вниманием относился ко мне. Вначале я почти не вла­дел русским языком. Учителя, новые друзья старались по­мочь. Мне было так трудно, что я иногда уходил с урока, но они найдут меня, поговорят и возвратят в школу. Сердеч­ная и самая большая благодарность за это Зое Митрофанов­не Позднышевой, Петру Васильевичу Арестову, Федору Ни­кифоровичу Стрепетову, Василию Васильевичу и Виктору Ивановичу Юшкиным и всем тем, кто дал нам крепкие зна­ния и сделал из нас настоя­щих людей.

По окончании школы так же, как и мой отец, служил в Советской Армии пограничником. Там был принят в ряды КПСС. В армии готовился к поступлению в вуз. На последнем году службы сдал вступительные экзамены в Киргизский сельскохозяйственный институт в г. Фрунзе.

Я благодарен судьбе, что на моем жизненном пути встречалось так много хороших людей. Они спасли меня от смерти во время войны, они потом помогли получить высшее образование. Никогда не забыть маму Анну и тетю Женю, за­менивших в лихолетье мне родную мать, начальника пограничного отряда Сергиенко, начальника политотдела Муратова, которые (очевидно, как к сыну пограничника) относились ко мне с отцовской заботой. Дали направление в ин­ститут, воодушевляли, поддерживали во всем – делали все, чтобы я поступил и учился.

На четвертом курсе встретилась замечательная девушка Света, поженились. Уже работал, а эти дорогие мне люди продолжали интересоваться моей судьбой, писали письма.

Преклоняюсь перед родной мамой, которая столько перенесла из-за меня, и, несмотря на материальные трудности и плохое здоровье, дала возможность учиться.

***

Анатолий Павлович Афромеев был депутатом Новониколаевского районного Совета, членом райкома партии, являлся заместителем председателя РАПО, возглавлял строительную службу района.

– Я, – часто говорил Анатолий Павлович, — своей судьбой много обязан людям, теперь отдаю им долг.

2 февраля 2003 года Анатолия Павловича Афромеева не стало.

***

Петр Павлович Афромеев долгое время работал в клубе колхоза им. Ленина киномехаником. Добрый, отзывчивый, он с особой любовью относился к своим дочерям и внукам. Они запомнили его как светлого и благородного человека. Петр Павлович умер 7 мая 1976 года. Ему было всего 46 лет. Сердце, которому многое пришлось пережить в детском возрасте, остановлось. Но именно благодаря этому доброму сердцу, храброму харакетру и великой любви к своей семье, его младший брат Толя выжил во время войны и вернулся в родной дом.

В.Н. Бунин

***

На тот момент, когда Фекла Матвеевна поведала историю своей жизни В.Н. Бунину, ей было далеко за 70. Судьба этой простой русской женщины удивительна, и таких у нас было великое множество. Одни вместе с мужчинами были на фронте или в тылу ковали Победу, другие томились в немецких лагерях или несли рабство в Германии, третьи, как Фекла Матвеевна, остались на всю жизнь вдовами или обездоленными, и для всех это было одно общее горе – война!